Давно ли, казалось бы, мелькнул и другой, ясный, пронизанный солнцем осенний денек, когда я через ту же подворотню бережно вынес на улицу нечто, завернутое в синее шелковое одеяло, нечто крохотное, живое, шевелящееся, незнакомое и вместе с тем уже бесконечно близкое, вызывающее слезы на глазах! И вот это нечто уже с криком бегает по дорожкам нашего дачного сада!..

ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ

9.8.57.

Не по дням, а по часам растет Машка. С каждым днем увереннее и нахальнее бегает она по вышеупомянутым дорожкам.

Лепечет без устали. А отчетливо не произносит ни одного слова, кроме “мама”. Да и это слово употребляет, пожалуй, лишь в самых крайних случаях, когда очень уж разобидят ее, оставят одну, например. Понимает же они если и не “всё”, как уверяет бабушка, то во всяком случае очень много.

Иногда даже кажется: не может быть, случайно это!

“Машенька, смотри под ноги. Корень!”, “Машенька, обойди это дерево”, “Машенька, подними куклу и дай маме”. Подумает и сделает. Бывает, конечно, что и ошибется. Подаст куклу не маме, а мне... Поправишь ее: “Маме, мамочке дай!”— и бежит к маме.

Это общее мнение, что выглядит она старше своих... впрочем, каких там “своих”. Не своих, а своего. Годика!

...Ох, до чего же трудно воспитывать маленького человека! Если не быть равнодушной нянькой, у которой нет других принципов, кроме одного: “чем бы дитя ни тешилось”, если любишь ребенка не сусальной, не конфетной, а настоящей любовью, если в годовалом видишь завязь, росток (“бутончик”, как сказала сегодня Элико) будущего человека,— нет более трудного и сложного искусства, чем ЭТО искусство. Что там романы и повести писать!.. Сколько у меня было рассказов и повестей, которых я не дописал, бросил. А тут— не бросишь. Этот “роман”, умеешь не умеешь, ладится не ладится, а будешь писать и писать, пока сил хватает, пока сердце не остановится.



14 из 289