А ты тем временем растешь и развиваешься.

Ты уже очень много знаешь. Ты любишь разглядывать картинки: какие угодно— в “Огоньке”, в “Мурзилке”, в детской книжке, в четырехтомнике Брема и даже в “Ленинградской правде”. Словарь твой с каждым днем обогащается, ты знаешь очень много слов, но говорить— все еще не говоришь. Копишь.

25.10.57.

Вчера мама купила Машке маленький столик и такой же стульчик. На спинке стула изображен петух, на столике— четыре резвых козочки.

Машка обедает теперь как большая.

Сегодня у нее в гостях тетя Ляля и тетя Нина. Шьют ей шубку из папиных военных меховых штанов.

29.10.57.

С Машкой вижусь мало. Работаю. Ко мне ее не пускают. А она при первом подвернувшемся случае пытается проникнуть в мою комнату. Мама уверяет, что комната моя для нее— волшебный замок. Цыганская безалаберщина, нагромождение всяких нужных и не очень нужных предметов, обилие папиросных и других коробок, бумаг, журналов, книг, окурков, спичек и тому подобного— все это вызывает блеск в Машкиных глазах, как только она появляется на пороге моего “кабинет-сарая”.

По-настоящему мне следовало бы готовиться к Машкиным визитам, наводить кое-где некоторый порядок. А то и пример дурной, и слишком много соблазнов для нее, слишком много запретов. Через каждые полминуты приходится кричать:

— Маша, нельзя! Маша, не трогай!.. Оставь! Отойди!.. Положи!..

По существу почти все, что окружает ее, запретно. А хорошо ли это? Запрет перестает действовать или превращается в насилие совершенно деспотическое. Полный запрет и абсолютное воздержание не по плечам пятнадцатимесячному человеку. “Что же можно, если все нельзя?— спрашивает ее изумленный и возмущенный взор.— Достаточно, что я не подхожу к книжным полкам и не трогаю книг, не рву газеты, не хватаю (а если и хватаю, то изредка, когда уже сил нет терпеть) папины сапоги и ночные туфли... А тут и спички “нельзя”, и письма “нельзя”, и ключи из скважины выкручивать “нельзя”... Что же, я говорю, можно?!! Сидеть сложа ручки? Нет, не такой у меня, братцы, характер!”