Очень мало вижу Машку. Поздно встаю, много работаю. А пора уже заниматься с нею систематически. И гимнастикой, и картинками, и книжками.

Впервые за две недели вышла сегодня на прогулку. Гуляла с мамой. Кажется, впервые, услышав слово “гулять”, она по-настоящему обрадовалась, сама побежала за ботиками; одеваясь, не капризничала, не хныкала.

Гуляла полчаса.

Приказано ей было молчать, шествовать чинно, с закрытым ртом, но она, говорят, все эти тридцать минут не переставая кричала:

— Га-га-га-га-га!..

Вечером минут на двадцать брал ее к себе. Разглядывали картинки— пахомовские к рассказам Л.Толстого и “Дядю Степу” с рисунками Сутеева.

Пахомовские меньше понравились: трудны для разглядывания.

6.12.57.

Сидела у мамы в комнате на ковре, разглядывала картинки в болгарском журнале. Глаза у нее здорово навострились: на рисунке, даже на фотографии, она отыщет самую ничтожную мелкость: пуговицу, ноготь, пупочек на животе куклы.

14.12.57.

Со вчерашнего дня у Маши новая няня— Мария Федоровна, личность полуинтеллигентная (бывшая воспитательница детского сада), мрачноватая. Вряд ли Машка полюбит ее так, как полюбила свою веселую балагурщицу и прибауточницу тетю Машу.

...Вчера я подарил Маше игрушечные наручные часы. Надо было видеть восторг, с каким она помчалась на кухню показывать обновку маме и бабушке.

А утром она уже забыла, что у нее есть часы. Я их с вечера спрятал. Нарочно, опыта ради. Днем спрашиваю:

— Маша, где у папы часики?

Показала.

— А где у Маши часики?

Посмотрела на руку и ужаснулась. За ее взглядами, жестами и междометиями, за всем этим цыплячьим квоханьем можно было услышать:

— Ой, в самом деле, какой ужас! Где же мои часики?! Куда они делись? Ведь были же они! Потеряла? Взял кто-нибудь? Ой, ой, ой!..

* * *

Танцует, принимает воздушные ванны, бегает голенькая по ковру в маминой комнате.