Когда летчик приходит на аэродром, то он становится уже наполовину «неземным». Его чувства и мысли — в небе, с теми, кто летает, ибо если один в воздухе, все с ним. Но что происходит на нашем аэродроме сегодня? Почему допускаются такие нарушения уставных положений? Почему не взлетают над полем предупредительные ракеты? Самолеты ведь заходят на посадку на необычно высоких скоростях… Командир нашей эскадрильи старший лейтенант Анатолий Соколов, участник боев на Халхин-Голе, с орденом Красного Знамени на гимнастерке и следами ожогов на лице, сам стоит на старте с флажками в руках.

Исхлестанный струями воздуха, сливающимися с горячим весенним ветром, загоревший, он руководит полетами. Перед тем как выпустить самолет в зону, он о чем-то напоминает пилоту жестами, иногда, показывая что-то, приседает, разводя руками, как наседка крыльями. Он встречает самолеты, подруливающие к нему после посадки. Взбирается на крыло и, придерживаясь за фонарь, нагибается в кабину, что-то кричит. Струя воздуха от винта обтекает его, готовая столкнуть с плоскости. Гимнастерка на его спине раздувается, а лицо от напряжения становится кумачово-красным.

И на сей раз командир снова отправляет летчика в зону. Вот фонарь закрыт. Еще один взгляд, еще одно напоминание, и мотор взревел, самолет понесся.

— Товарищ старший лейтенант, явился в ваше распоряжение.

— Почему так официально? — улыбнулся Соколов.

— Назначен к вам замкомэска.

— Поздравляю. Очень кстати. Атрашкевичу как раз такой заместитель нужен.

— Меня к вам направили.

— Я уезжаю завтра в Кировоград на курсы. Будете с Атрашкевичем переучивать эскадрилью. Вот видишь: заходит на посадку, забыв все, что говорено ему десять раз. Голос порвал… Не гаси скорости! Ниже подпускай к земле! Ниже! Иначе на МИГе сразу плюхнешься. Ну, давай, подбирай ручку. Так, отлично!

Наблюдая, как Соколов, не имея с летчиком радиосвязи, командует им, я невольно засмеялся.