Кто бы мне самому это растолковал!

— Н-ну… — мнусь я. — Вот, например, обсуждали мы сегодня рассказ Миши Веллера «Узкоколейка»…

Вкратце передаю содержание. Дама внимательно слушает, кивает.

— Вот как? Стало быть, вы там и серьёзными вещами занимаетесь?

Мне становится несколько обидно за своё ремесло. Осведомляюсь о роде занятий моей собеседницы.

— Я — переводчик.

— Стихи?

— Нет, проза.

Преисполняюсь гордыни.

— Предпочитаю читать в оригинале… — цежу с вялой надменностью (наглец!). Впрочем, как выясняется, совесть мною утрачена всё же не до конца. — Хотя, знаете… — опомнившись, смущённо признаюсь я. — Как раз перед отъездом с наслаждением перечитал «Слова» Сартра. На русском.

— Что ж, это приятно, — с грустью отзывается она. — Тем более приятно, что «Слова» Сартра переводила я.

Обмяк. Обомлел.

— Вы?..

— Юлиана Яковлевна Яхнина.

Вот он, шанс.

— Юлиана Яковлевна! Может, хоть вы подскажете? Чей это перевод?

Зачитываю, что помню.

— Вообще-то это не моя специальность, но… Здесь присутствуют мои коллеги. Могу спросить.

Встречаемся за ужином.

— Узнала, — просто говорит Юлиана Яковлевна. — Это Нинель Воронель.

— Кто это? — тупо спрашиваю я.

— Она уехала. За рубеж. И книга была изъята из библиотек…

Куманёк Борхес! То, что у вас в Аргентине мистика, в наших широтах — быт.

Как странно! Таинственные истории всегда приключаются только с поразившими тебя книгами. Хотя, возможно, они просто лучше запоминаются.

Отец вечно привозил с гастролей какую-нибудь библиографическую редкость. Как-то раз спас от кремации «Чтец-декламатор» 1910-го года издания. Увы, не целиком. Первыми тридцатью страничками старушка домохозяйка печку свою растопить-таки успела.

И вот появилась однажды у нас в доме ветхая тоненькая книжица в твёрдом нитяном переплёте коричневатого оттенка. Георг Борн. «Единственный и гестапо». Перевод с немецкого. «Советский писатель», Москва, 1937.