самоубийственным) опыт человеческого выживания. Более пристальный взгляд в будущее заставляет усомниться в релевантности простых, механических рецептов разрешения человеческих проблем. И оказывается, что оснований для пессимистического взгляда на будущее отнюдь не меньше: человеческий разум может быть направлен на разрушение с такой же силой и убежденностью, как и на созидание. Сам гигантский объем перемен и их феноменальная скорость заведомо предполагают «восстание» обществ, тяготеющих к традиционным основам, этническим и религиозным началам, защищающим свою религию и ментальный код. Что бы ни говорили певцы естественного прогресса, перемены всегда воспринимаются человеком и человечеством жестоко болезненно. И порождали сопротивление. Культура отдельных стран противостоит быстрым переменам, а это означает, что людская память и традиции с великой силой инерции могут встать в оппозицию к «расколдованной» стерильной жизни космополитов.

Даже самые удачливые деятели нашего времени (такие, скажем, как финансист и филантроп Дж. Сорос) видят в будущем кризис рыночных механизмов, как не удовлетворяющих нуждам человеческого сообщества. Как и многие другие, Сорос сожалеет об излишней вере в «естественный прогресс», в «магию рынка». А не менее удачливый дипломат Г. Киссинджер видит угрозу в том, что государства будущего будут иметь интересы, но не принципы. А это ведет к торжеству постулата «войны всех против всех», выдвинутого англичанином Гоббсом. Отсутствие человеческой солидарности, гедонистическая самоуспокоенность одних и жестокие страдания других создадут нетерпимую ситуацию, когда кризис межчеловеческих и международных отношений наложится на легкую достижимость овладения средствами катастрофического массового уничтожения людских масс, как о том с поразительной иллюстративностью свидетельствует американский сентябрь 2001 г., Мадрид, Беслан и Лондон 2004–2005 годов.