– Паоло, вада а каза!

Я подсознательно говорю себе: «Павел, иди домой!».

И та же напевность речи, та же тональность.

Интересно, что наши тогдашние представления об Италии имели мало общего с реалиями местной жизни. Спрашиваю, к примеру:

– Где сейчас Робертино Лоретти?

– А кто это?

– А Вы читали в детстве Джанни Родари?

– А это кто?

– Тот, кто написал про Чипполино.

– Не знаем такого.

Или ещё – на улице итальянец о чём-то спрашивает меня. Отвечаю (по-итальянски, как я думал):

– Не понимаю, я русский.

У него отвисает челюсть. Потом переводчик мне объяснил:

– Это не он чудак, а ты – балда! Знаешь, что ты ему сказал? Я храплю. Потому что по-итальянски руссо – храплю. Надо было сказать Ио соно руссо (дословно – я есть русский), а не просто Ио руссо.

Показываю на заводе, как отпирается дверь ФИАТа просто ножом, без ключа. Ввожу нож в щель двери, надавливаю и говорю:

– Смотрите на кнопку – видите, что она поднялась?

– Ну и что?

Нажимаю на ручку – дверь открылась. Спрашивают:

– А как ты открыл?

Только после третьего раза до них дошло и в чертёж ручки ввели «буртик Полева», который первым понял это, глядя на чертежи.

Когда мы были на промышленной выставке, я увидел у входа в зал стеллажный шкаф, в котором висел безо всякой поддержки водопроводный кран, а из него толстой струёй текла вода. Входной конец крана был свободен. Я обратил внимание наших на этот фокус. Подошли все пятеро русских и уже через минуту собралась большая толпа итальянцев.

Мы вышли из толпы, а после осмотра зала увидели, что у этого шкафа опять никого нет. Мы нарочно собрались около шкафа и через минуту опять собралась большая толпа.