быть принятым дружелюбно, статьвезде и повсюду своим,Чтобы первым (если понадобится — то под дробь барабанов военных)Пропеть самое главное, суть всей нераздельно единой страны,А потом — каждого штата песнь(Перевод Я. Белинского)

Первозданное, примитивное начало в его натуре, присущее дикому индейцу ощущение сродства с окружающей нас природой повсеместно присутствует в его книге и нет-нет да полыхнет ярким пламенем. Когда воет ветер или кричит какой-нибудь зверь, для Уитмена это все равно что звуки индейских слов:

«Краснокожие аборигены,дыханье свое, звуки дождя и ветра, прозвища птиц и лесных зверей выоставили нам в названиях: Окони, Кууза, Оттава, Мононга-хела,Саук, Натчез, Чаттахучи, Каквета, Ориноко, Уобаш, Майами, Сагино,Чиппева, Ошкош, Уалла-Уалла,оставив эти названья, вы ушли, растворив родные слова в воде,перемешав их с почвой».(Перевод Я. Белинского)

Читателю подобного рода стихов потребуется как минимум вдвое больше энтузиазма, чем их сочинителю.

Стиль Уитмена — не английского происхождения, он вообще не отвечает стилю какого-либо культурного языка. Это тяжеловесный индейский образный стиль без образов, вдобавок еще воспринявший влияние другого тяжеловесного стиля, а именно ветхозаветного, — все это выше всякого понимания. Его слова тяжело, невнятно прокатываются по страницам книжки, уносятся вдаль длинными вереницами, целыми полчищами — одно другого туманней. Некоторые из стихов Уитмена поистине великолепны в своей невразумительности. В одном таком необыкновенно глубокомысленном стихотворении из четырех строчек, половина которых вдобавок заключена в скобки, он «поет» вот так:

Пусть безмятежен тот, кого я пою(Тот, рожденный борением противоречий), я посвящаю его Народу,Я вселяю в него Мятеж (о тайное пламя и право бунта!О неугасимое, животворное пламя!)


43 из 169