Сюда народ, тобой любимый Своей тоски неодолимой Святое бремя приносил — И облегченный уходил! Войди! Христос наложит руки И снимет волею святой С души оковы, с сердца муки И язвы с совести больной… Я внял, я детски умилился И долго я рыдал и бился О плиты старые челом, Чтобы простил, чтоб заступился, Чтоб осенил меня крестом Бог угнетенных. Бог скорбящих, Бог поколений предстоящих Пред этим скудным алтарем!

Вот истинный Некрасов, бессмертный русский поэт! Это чистейшее откровение духа, т. е. самая возвышенная и свободная религия. И заметьте, как в этих строках он далек от мелких насущных вопросов жизни, от злобы дня, от цифр и деловой статистики. Поэт достигает великой красоты, служит ей бескорыстно, как Пушкин, как Лермонтов, как служили и будут ей служить все истинные поэты на земле. Некрасов против своей воли доказал, что Пушкин, не понятый реалистическими народниками, был прав. В самом деле, поэты —…

рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв.

Родина всю жизнь, до последнего вздоха, сливалась для него с таинственным и чистым видением покойной матери. Это высочайший символ любви к родной земле, какой только есть в русской поэзии:

Треволненья мирского далекая, С неземным выраженьем в очах. Русокудрая, голубоокая, С тихой грустью на бледных устах, Под грозой — величаво-безгласная, Молода, умерла ты, прекрасная, И такой же явилась ты мне При волшебно-светящей луне. Да! Я вижу тебя бледнолицую И на суд твой себя отдаю. Не робеть перед правдой-царицею Научила ты музу мою; Мне не страшны друзей сожаления,