Дети во дворе играют в футбол. Выходит на балкон женщина и кричит:

— Паоло, вада а каза!

Я подсознательно говорю себе: «Павел, иди домой!».

И та же напевность речи, та же тональность.

Интересно, что наши тогдашние представления об Италии имели мало общего с реалиями местной жизни. Спрашиваю, к примеру:

— Где сейчас Робертино Лоретти?

— А кто это?

— А Вы читали в детстве Джанни Родари?

— А это кто?

— Тот, кто написал про Чипполино.

— Не знаем такого.

Или ещё — на улице итальянец о чём-то спрашивает меня. Отвечаю (по-итальянски, как я думал):

— Не понимаю, я русский.

У него отвисает челюсть. Потом переводчик мне объяснил:

— Это не он чудак, а ты — балда! Знаешь, что ты ему сказал? Я храплю. Потому что по-итальянски руссо — храплю. Надо было сказать Ио соно руссо (дословно — я есть русский), а не просто Ио руссо.

Показываю на заводе, как отпирается дверь ФИАТа просто ножом, без ключа. Ввожу нож в щель двери, надавливаю и говорю:

— Смотрите на кнопку — видите, что она поднялась?

— Ну и что?

Нажимаю на ручку — дверь открылась. Спрашивают:

— А как ты открыл?

Только после третьего раза до них дошло и в чертёж ручки ввели «буртик Полева», который первым понял это, глядя на чертежи.

Когда мы были на промышленной выставке, я увидел у входа в зал стеллажный шкаф, в котором висел безо всякой поддержки водопроводный кран, а из него толстой струёй текла вода. Входной конец крана был свободен. Я обратил внимание наших на этот фокус. Подошли все пятеро русских и уже через минуту собралась большая толпа итальянцев.