Вот каким видится мир Анненскому:

Тупые звуки вспышек газа Над мертвой яркостью голов И скуки черная зараза От покидаемых столов, И там, среди зеленолицых, Тоску привычки затая, Решать на выцветших страницах Постылый ребус бытия.

Природа безобразна, кровоточива, гнила. Лунный глаз, загоревшись,

Видит: пар белесоватый И ползет, и вьется ватой, Да из черного куста Там и сям сочатся грозди И краснеют… точно гвозди После снятого Христа.

Вот другой, типичный для Анненского, пейзаж:

Как странно слиты сад и твердь Своим безмолвием суровым, Как Ночь напоминает Смерть Всем, даже выцветшим покровом!

Эта безжалостная, безучастная, безобразная жизнь, заживо разлагающаяся, — упирается в безжалостную, бессердечную смерть:

Вот она — долинка, Глуше нет угла. Ель моя елинка! Долго ж ты жила… Старость не пушинка, Ель моя елинка… Бедная… Подруга! Пусть им солнце с юга, Молодым побегам… Нам с тобой, елинка, Забытье под снегом.

Или еще жесточе. Жить — это значит

Скормить помыканьям и злобам И сердце, и силы до дна — Чтоб дочь за глазетовым гробом, Горбатая, с зонтиком шла.

Жизнь — это накопленное бремя

Отравленных ночей и грязно-бледных дней!

Но она еще издевательски дурманит человека своей пестротой, сменой, своим грубым азартом. Человеку грозит самый страшный ужас, смерть, — а его, «как жертву накануне гильотины», «дурманят картами и в каменном мешке».