- Да я-то что? Вон Соня у нас...

А Соня все чаще оставалась дома или, посортировав почту полдня, уходила с работы. Тамара делала работу и за нее, летала по сортировке, что-то напевая, и чудилось, на просторе сортировочной клетки ей одной-то еще спорее работается. Клубилась пыль вокруг этого мохнатенького, все время жужжащего какой-нибудь мотив, до последней худобы износившегося существа.

Зла не ведающий человек, скорый на любое дело, на язык и мысль, Тамара любила стихи, особенно Есенина и Кольцова, а Соня - прозу и вообще литературу серьезную. В армию Соню взяли из университета. Среди военных подруг в сортировке Соня была, пожалуй что, самой образованной. Не глядя на болезнь, она потихоньку готовилась по присланной ей программе - продолжать учебу в университете.

Тамара порхала по клетке, а я в свободное время читал ей по книжке Никитина "Звезды меркнут и гаснут"; "На заре туманной юности" - Кольцова; "Отговорила роща золотая березовым, веселым языком" - Есенина.

- Сереж, а наша-то роща уж совсем отговорила или как? - всхлипывала порой Тамара.

- Да что ты? - бодрился я сам и бодрил Тамару. - У нас еще все впереди! У нас еще ого-го! И найдешь ты своего моряка иль другого из моря вытащишь...

- Может, из канавы?

- Ну и что! - дурачился я. - Отмоешь, отскоблишь, ты у нас вон какой трудолюбивый человек!

- Ага, ага, вон какой, а сам на Соню да на Любу только и пялишься, а я мимо тебя, мимо ребят...

- Так и я мимо... Соня - не по нашей ноге лапоть. Люба - тоже. Поговорку помнишь: "Гни березу по себе"?

- Помню. Пошли на ставок.

И мы шли на ставок. На кисло-зеленой воде ставка густо напрела куга, осока и стрелолист, объеденные скотом до корней, - коровы забредали по пузо в воду и вырывали водоросли, сонно жевали их, выдувая ноздрями пузыри, обхлестывая себя грязными хвостами.