Есенин щедро отдавал все, что ему было известно, даже не спрашивал, зачем мне это нужно. Не спраши­вал потому, что не был скопидомом. Широкая натура, он радовался любой возможности выручить. Не спра­шивал еще и потому, что знал: мы не конкуренты, в своих писаниях не столкнемся.

Читателем всего, что печатается о футболе, он был сверхзаядлым: узнать, что промелькнула заметка, а он не видел ее, для него было оскорблением. Следил он Й за моими работами и считал своим долгом хоть как-то отозваться. Я долго не мог понять ни его одобрения, ни его прохлады. Мне казалось, что самое серьезное, дельное он пропускает, а тем, что написано в шутку, вскользь, почему-то восторгается. И я привык считать, что при всех своих познаниях он не слишком глубоко влезает в футбол. И ошибся. Но ошибку свою понял не вдруг, а мало-помалу, сойдясь с ним коротко. При обстоятельствах, где футбол не всегда находился на первом плане.

Был у нас с ним один долгий день. Хоронили Александра Петровича Старостина, второго из четы­рех могучих братьев. Была панихида в спартаковском зале на улице Воровского. К входу привалила толпа юнцов в красно-белых шарфиках и шапочках, тех са­мых, с которых не сводят глаз дружинники на стади­онах. Возле дверей они посдергивали с себя шапочки, пригладили вихры, выстроились попарно, в руках красные гвоздики. И медленно двинулись в зал, опу­стив худые сильные плечи. Мы с Есениным пропустили всю длинную колонну, и оба не могли оторвать взгля­да от лиц, напрягшихся и розовых.

— Вот вам и футбол! — произнес Константин Сергеевич и закашлялся: запершило в горле.— Они же только фамилию слышали, а явились. Значит, и для них не пустой звук, что был когда-то защитник, капи­тан «Спартака» — чемпиона страны в тридцать ше­стом... Хоть и неуместно сейчас так говорить, но, честное слово, радостно!