Приведу еще несколько строк из статьи Констан­тина Сергеевича «Об отце»:

«Я придерживаюсь двух принципов. Первый из них: нося фамилию Есенина, стихов писать, а тем более публиковать не стоит. Как бы ты ни писал, их будут сравнивать со стихами отца. Второй — горьковский: «Если можете не писать — не пишите».

Вот о футболе я не писать не могу и пишу».

Любопытна надпись, которую сделал Константин Сергеевич, даря мне эту статью: «И если даже фут­больный мяч оглушительно лопнет, мы останемся в живых». Меня она не удивила. 

Я уже упомянул о его редкостной памяти. Помнил он не одни цифры и фамилии. Он помнил, как до­бирался на стадионы, с пересадками, электричкой, автобусом, такси, какие героические усилия предпри­нимал, чтобы не опоздать, помнил, с кем сидел, о чем спорили, возвращаясь, помнил снегопады, гро­зы, жару.

Зашел у нас разговор о давнем-давнем матче, когда мы еще не были знакомы. Тогда на «Динамо» об­рушился нежданный летний ливень, из тех, что как из ведра. Оказалось — мы оба были на стадионе.

— Вы где сидели? Я— на «востоке», вон там, сле­ва, ряду в двадцатом. Не удрали? И я с места не сдвинулся. Рубашку снял, скатал и прикрыл телом, чтобы потом надеть. Ах, и вы так же?

Тут мы с размаху пожали друг другу руки.

На стадион Есенин не ходил, а выходил. К зрели­щу, к людям, других посмотреть и себя показать. Ближе к ограде менялась его поступь: вышагивал ши­роко, пришаркивая, вальяжничал, грудь вперед и вы­сматривал в толпе знакомых, раскланивался, жал ру­ки, рад был быть замеченным. Свой человек в своем обществе, завсегдатай, непременный участник, которо­му ведомо нечто такое, чего не знает никто. Оттого и загадочная усмешка: он верил в вычисленный им еще вчера наиболее вероятный исход матча.