Он не хочет делать из этого вечера казённого собрания, он хочет поговорить с нами, хочет рассказать о Париже, который в огне. В руках у него маленькая тетрадь стихов.

Голос его приглушен. Такое впечатление, что невидимым рычагом нажимает на звуки и звук «л» не выдерживает этого напора и неправильный разливается по залу.

Он говорил о Париже и читал стихи:

Умереть, и то казалось легче. Был здесь каждый камень мил и дорог. Вывозили пушки, жгли запасы нефти. Падал чёрный дождь на чёрный город. Глаза погасли, и холод губ, Огромный город, не город — труп.

Настольная лампа, покрытая зелёным абажуром, бросает на стену сутулую тень.

Не для того писал Бальзак. Чужих солдат чугунный шаг. Ночь наливалась горяча. Бензин и конская моча.

Тишина такая, что отчётливо слышно дыхание соседа.

Так люди предали слова, Траву так предала трава. Предать себя, предать других. А город пуст и город тих, И тяжелее чугуна Уродливая тишина.

Мы слушали его и мужали под ударами голоса и стиха.

Ещё не всё можно сказать, ещё не каждой мыслью можно поделиться с нами. Ведь это ещё 1940 год…, но это и уже 1940 год, и где-то прорывается:

Будет день, и прорастёт она — Из костей, как всходят семена, Всколосятся руки и штыки, Зашагают мёртвые полки, Зашагают, горя, города,