Отказаться — вызвать негодование, от которого один шаг к драке. Пить — ни малейшего желания, один только запах самогона вызывает приступ тошноты.

— Нам нельзя, — высунулся из-за плеча бригадира Федька. — Мы непьющие…

— В России не пьёт один только телеграфный столб, — назидательно покачал полным стаканом силач. — Потому что рюмки-изоляторы не так подвешены, пойло выливается… Сектанты, что ли? Или идёте на дело?

«Инопланетяне» промолчали. Пусть думает, как ему заблагорассудится, главное — не допустить скандала.

— Ежели на дело — идите с миром, божьи странники. Сам пошёл бы, да вот дружаны не пустят…

В соседнем отделении орал младенец. Исхудавшая мать совала ему пустую грудь — не брал, отворачивался. В дымину пьяный мужик, наверно, отец младенца, громогласно поливал матерками и президента, и правительство, и окончательно обнаглевших богатеев.

Проходя мимо, Белов, незаметно от пьяного, сунул в кармашек женского халата два стольника. Пусть купит себе хлеб и молоко.

Третье отделение… Четвёртое… Пятое… Всюду их встречают сцены нищеты, беспробудного пьянства, жестоких избиений. Будто в этом вагоне сконцентрировались все беды реформируемой России.

Белов и его товарищи ускорили шаг, почти побежали. Федя налево и направо раздавал куски хлеба, банки с тушёнкой, пакеты молока — всё, чем они запаслись, собираясь в дальнюю дорогу. Ватсон горестно вздыхал и дарил больным какие-то лекарства. Витёк сжимал черенок ножа, не таясь, удивлялся долготерпению несчастных людей. Почему они не объединятся и не сбросят со своей шеи мироедов, высасывающих из них кровь?

Наконец, друзья с облегчением перешли в следующий вагон. Наверно, поезд составляли из контрастов. После плацкартного — мягкий. Из засушенной, безводной пустыни они попали в оазис. Одновременно, тепло и прохладно — работает кондиционер. Мурлычет радио. Коридор застлан ковровой дорожкой. Два толстяка в пижамах о чём-то неторопливо беседуют. Раскормленная до безобразия дама лениво перелистывает журнал.