Таня невольно ухватилась за рукав мужа. Слезы обожгли ей глаза.

Процессия приблизилась к архиепископу. С посохом в руке, он стоял в царских вратах, и постригаемый простерся ниц у ног владыки.

— Боже милосердый, — раздался в ту же минуту торжественный голос певчих, — яко отец чадолюбивый, глубокое зря смирение и истинное покаяние, яко блудного сына, прими его кающегося, к стопам твоим вторицею припадающего-о-о…

Едва замерли слова невидимого хора, владыка коснулся посохом спины простертого ниц.

— Почто пришел еси, брате, ко святому жертвеннику? — спросил он.

— Жития ищу совершенного, постнического, святый владыко, — раздался из-под монашеских мантий глухой голос.

Таня вслушивалась в этот, будто чужой, голос — он звучал отрешенно, бесстрастно.

А вопросы следовали один за другим:

— Вольным ли своим разумом приступавши ко господу?

— Ей, святый владыко.

— Не от некия ли беды или нужды?

— Ни, святый владыко.

— Отрицаеши ли ся вторицею мира и всех якоже в мире, по заповеди господней?

— Ей, святый владыко, — слышала Таня бесстрастный ответ.

Слезы текли у нее по щекам. Она не вытирала их. Никита! Бедный Никита! Что же ты делаешь? Хотелось крикнуть, остановить этот чудовищный обряд. Сколько она пытала свое сердце: кого же она любит? Ей казалось — обоих… Саню она любила радостно и безгрешно. Он сразу привлек ее ласковой мягкостью, какой-то прозрачной честностью. Она питала к нему доверчивую нежность, ровную и глубокую. Ей было с ним легко и просто… А последнее время ее вдруг потянуло к Никите. Кружилась голова и темнело в глазах, стоило его увидеть… Это неосознанное и властное влечение пугало и возмущало ее. Она стыдилась и бежала от него. Давно мечтая о любви, она привыкла считать, что любит Саню. Да и родители относились к нему, как к сыну.