Можно проверить, все ли лампочки освещения приборов горят, и заменить сгоревшие.
Нажатием кнопки зажигаются сразу все световые табло на приборных досках: красные, зеленые, оранжевые, белые. Мы называем это "новогодняя елка" и любим показывать ребятишкам, которые иногда засовывают любопытные мордашки в кабину.
Расселись, наконец, пассажиры, загружены багаж и почта, пришел с бумагами второй пилот, проверяет, расписывается, отдает стоящей над душой дежурной по посадке, записывает цифры на бумажке. Бригадир проводников докладывает о загрузке и готовности бригады; оговариваем нюансы кормежки. Филаретыч выдает девушке информацию по маршруту для пассажиров, я поглядываю, как одна за другой гаснут лампы закрытия дверей и люков, остается последняя, от входной двери.
Прослушали погоду. Уясняю себе маневр на случай аварийной посадки сразу после взлета. Вроде бы все.
Бьет по ушам. Это бортинженер чуть прихлопнул дверь, и самолет стал надуваться. Рвем рукоятки форточек, чтобы сбросить давление. Одновременно со вторым пилотом командуем: "Отбор!" - Филаретыч прыгает к тумблерам наддува. Теплый ветер мимо ушей в форточку прекращается. На ходу раздеваясь, входит бортинженер; запах керосина распространяется от его подошв. Еще раз нажимается кнопка проверки ламп сигнализации дверей и люков, и, наконец, в наушниках раздаются доклады.
Когда слышишь знакомое уже много лет, чуть гнусавое: "Штыри, заглушки, чехлы сняты, на борте" (именно "на борте"), - ей-богу, становится теплее и спине, и душе. Семья. Свои. Родные. Ворчат. Эти - довезут.
Наверно же и они, члены моей летной семьи, услышав мой хохлацкий тенорок в наушниках, чувствуют что-то подобное.
И я начинаю ритуал:
- Внимание, экипаж! Подписан эшелон 10600, погода на аэродроме посадки…
Мы - справимся.