За усердие и добросовестность в нашем общем деле, за трудолюбие, ответственность и бдительность в полете, я прощу человеку его желчность и ворчливость, умение разевать пасть и рвать изо рта, прощу бесцеремонность или не такую, как бы мне желалось, остроту и скорость мышления. Ну, таким его создал Бог; мне не переделать, да я и не имею на это права. Не имею. Я не понимаю слова "перевоспитание". Может, в этом моя интеллигентность?
Пусть человек живет свободно. Пусть ему будет в радость тащить наше общее ярмо, занозы от которого мы все старательно выдергиваем из холок друг у друга.
Не даст такой экипаж ошибиться капитану. Не допустит. Они б себя уважать перестали - они, сотворяющие наш общий Полет, братья мои небесные.
В наших служебных отношениях я никогда не навязывал членам экипажа своего, командирского мнения, ну, в редких случаях, когда нет времени обсуждать - на то и единоначалие. Но мне было больно, что не успеваю втолковать человеку, и он страдает, он унижен приказом. Да, впрочем, я и не помню, чтобы кто-то упирался - мы всегда как-то приходили к единому мнению. Не умею я ломать людей, а убедить - могу. Так, может, в этом интеллигентность?
А теперь эти ворчуны нависают над молоденьким вторым пилотом и, как родному сыну, с грубоватой нежностью втолковывают, что такое хорошо и что такое плохо. Им очень хочется, чтобы его планка держалась на том же уровне, что держим мы, а если даст Бог - то и выше. Одухотворенность экипажа витает над неокрепшим и еще чуть робким щенком - а ведь вырастим, натаскаем доброго ездового пса, может, и вожака.
Нам - НЕ ВСЕ РАВНО. Вот в этом, может быть - и наша, и вселенская интеллигентность.
Проза жизни
В каком-то приснопамятном перестроечном году, может, в 91-м, собирались бастовать летчики.