Не то всхлипнув, не то застонав, он побежал. И на третьем этаже, около двери своей квартиры, стоял не тот отчаянный, шальной лейтенант Володька, пехотный ротный, поднимавший людей в атаку, выпученных, бешеных глаз которого боялись не только обычные бойцы, и даже

присланные к нему в роту урки с десятилетними сроками, а стоял намученный, издерганный донельзя мальчишка, для которого все пережитое подо Ржевом было непосильно трудно, как ни превозмогал он себя там, как ни храбрился...

* * *

- Господи, что с тобой сделали! - услышал он откуда-то издалека голос матери, а на своем жестком, неделю не бритом лице ощутил ее слезы. - Ты живой! Живой! - бормотала она, не обнимая, а ощупывая его всего, словно стараясь убедиться, что это он, ее сын.

- Живой, мама... Только очень грязный, - наконец-то нашел силы ответить Володька и тихонько отстранился от матери, когда почувствовал ее пальцы на том месте своего ватника, где были зажухлые пятна крови.

Он отступил от матери и начал снимать его.

- Я помогу тебе, - заспешила она.

- Нет, нет... Я сам... - И стал стаскивать ватник, освободив руку от косынки. - Куда бы его деть?

- Я отнесу в чулан. - Мать протянула руки.

- Я сам, мама, - выдернул он ватник у нее и вышел из комнаты.

Когда он вернулся, она спросила:

- У тебя тяжелое ранение?

- Нет. - И этот ответ не обрадовал ее. Она как-то сникла и прошептала:

- Значит, ты ненадолго?

- Да, мама, наверно, ненадолго... - Он присел на диван и стал оглядывать комнату, и только тут мать обратила внимание на его медаль.