всему, что здесь долго никто не жил. Теперь ее

приводят в порядок. Вечер. Пылает камин. У огня, на

тахте, укрывшись с головой, спит строитель. Тут же

художник; он склонился над секретером и что-то пишет

при свете коптилки. Юлия Антоновна обметает пыль с

картин. Соловцов прилаживает светомаскировку. У

раскрытого рояля возятся Туляков и Граница. Граница с

гитарой.

Т у л я к о в (пробуя пальцем клавиши). Граница!

Г р а н и ц а. Есть.

Т у л я к о в. А ну дайте "ля". Отставить. Еще раз. Попротяжнее. (Строго.) Ля? Это точно - ля? (Пробует клавишу.) Нормально?

Г р а н и ц а. Точно.

Т у л я к о в. Куда это я тросик забельшил? Хороший такой был тросик, подходящий, в аккурат для басов... Товарищ художник! Не мешаем вам?

Х у д о ж н и к (поднял глаза). Простите?

Т у л я к о в. Не мешаем, говорю?

Х у д о ж н и к. Нет-нет. Напротив. Я устал от тишины. Еще недавно мне мог помешать самый невинный шорох, а теперь я рад, когда слышу шум и человеческие голоса. (Подходит к камину, греет руки.) Великолепная вещь огонь. Сегодня утром город был необыкновенно хорош. Какой-то совершенно новой красотой...

Ю л и я  А н т о н о в н а. Не знаю, где вы ухитрились увидеть эту самую красоту! Помните, Угловой дом напротив Спаса на Крови? Я сегодня проходила мимо. Страшно посмотреть!

Х у д о ж н и к. Не спорю, не спорю... И все-таки это только шрамы на теле бойца. Они только подчеркивают великолепную пластику его мышц. Пусть только станет немножко теплее на дворе, обязательно начну работать маслом.

Ю л и я  А н т о н о в н а. Ну, ну, не увлекайтесь. У вас все-таки слабые легкие...

Х у д о ж н и к. Чепуха... Я хочу вести жизнь, достойную человека. Я давно не жил так полно, как сейчас. Если придется умереть, я умру стоя.