Незеласов, закрывая тусклые веки, торопливо спросил:
— Прапорщик, кто наше непосредственное начальство?
— Генерал Смирнов.
— А где он?
— Партизаны повесили.
— Значит следующий?
— Следующий.
— Кто?
— Генерал-лейтенант Сахаров.
— А он где?
— Не могу знать.
— А где командующий армией?
— Не могу знать.
Капитан отошел к окну. Тихо звякнул стеклом.
— Кого ж нам, прапорщик, слушаться? Чего мы ждем?
Обаб посмотрел на чугунного божка, попытался поймать в мозгу какую-то мысль, но соскользнул:
— Не знаю. Не моя обязанность думать.
И как гусь невыросшими еще крыльями, колыхая широчайшими галифе, Обаб ушел.
II
Тщедушный солдатик в голубых французских обмотках и больших бутсах, придерживая левой рукой бебут, торопливо отдал честь вышедшему капитану.
Незеласову не хотелось итти по перрону. Обогнув обшитые стальными листами вагоны бронепоезда, он пошел среди теплушек эвакуируемых беженцев.
«Ненужная Россия», — подумал он со стыдом и покраснел.
— Ведь и ты в этой России!
Нарумяненная женщина с толстым задом, напоминавшем два мешка, всунутые под юбку, всколыхнула в мозгу предложение Обаба.
Капитан сказал громко:
— Дурак!
Женщина оглянулась. Были у ней печальные потускневшие глаза под маленьким лбом в глубоких морщинках.
Незеласов отвернулся.
Теплушки обиты побуревшим тесом. В пазах торчал выцветший мох. Хлопали двери с ремнями, заменявшими ручки. На гвоздях по бокам грязных дверей висело в плетеных бечевочных мешках мясо, битая птица, рыба.
Над некоторыми дверьми — пихтовые ветки и в таких вагонах слышался молодой женский голос.