К этому периоду относятся и первые из известных нам стихотворных опытов Архангельского.

От них веет подражательностью, о чем едва ли не первым предупреждал начинающего поэта Н. С. Гумилев. Сохранилось письмо Гумилева, рукой Архангельского помеченное 1910 годом, в котором подробно разбирается стихотворение "Он стал над землей и горами…". "Исполняя Вашу просьбу, — писал Н. Гумилев, — пишу Вам о Ваших стихах. По моему мнению, они несколько ходульны по мысли, неоригинальны по построению, эпитеты в них случайны, выражения и образы неточны. От всех этих недостатков, конечно, легко отделаться, серьезно работая над собой и изучая других поэтов, лучше всего классиков — но пока Вы не совершили этой работы, выступленье Ваше в печать было бы опасно прежде всего для Вас самих, как для начинающего поэта".

Как видно из оценки Гумилева, подверстыва-ние себя под готовые формы чужой жизни не прошло бесследно для творческого развития Архангельского: здесь он также пошел по пути освоения «среднемодернистского» стиля, что заставляло его блуждать между влияниями тех или иных «учителей». Жизнь в Петербурге помогает понять, откуда рождались у него такие, например, стихи:

Каждый день — родник прозрачный, Остуденный чистый ключ. Я в одежде новобрачной — Ты меня тоской не мучь. Я как ангел в день престольный. Я пью, молюсь, хвалю. И шепчу светло и вольно Слово дивное: люблю. Уношусь все выше, выше От сомнений и тревог. И в душе любовью дышит Брат и друг желанный — Бог

В стихах чувствуется влияние как литературной атмосферы, в которой вращался Архангельский, так и круга его чтения. "Пока прочли "Край Озириса" К. Бальмонта, — писал он жене в январе 1913 года, — и "Кубок метелей" — симфонию А. Белого — высочайшей музыкальности и глубины — первую для моего ума и слуха поразительную…"