— Быват и полсотни.

— Видал ты ево, — с уважением сказал Кубдя, кладя петушка обратно. — Ты бы, брат, бросил петухов-то делать…

— А что — ворон прикажешь?

— Не ворон, а хоть бы туеса березовые, примером. Все выгодней.

— Сами знам, что делать.

— Эх ты, лепетун!

Кубдя увидел Емолина и, указывая на чолдона, сказал:

— Возьми вот ево, лепетуна, — петухов делат.

— Всякому свое, — строго сказал Емолин. — А мне тебя, Кубдя, по делу надо.

Кубдя взял опять петушка, повертел его в руках и купил, не то чтоб для надобности, а показать Емолину, что он, Кубдя, в деньгах не нуждается.

— Ну, говори!

— Пойдем, по дороге скажу, — сказал Емолин.

Кубдя сунул петушка в карман и отправился за Емолиным.

— Ты каку работу исполняшь?

— Работы по нашему рукомеслу многа.

— А все-таки?

Кубдя улыбнулся под обвислые усы:

— Народ нонче бойко умират. Будто пал по траве идет.

— Ну и что ж?

— Гробы приходится…

Емолин смочил языком обсохлые губы и пренебрежительно сказал:

— Ерунда! Гробовая работа — самая поганая… Горбулин-то с тобой?

— В селе.

— И Беспалай?

— Есть и Беспалай. Соломиных тоже тут.

— Еще ребята поди есть?

— Как не найдутся. А тебе на што, лешай?

Емолин выкроил улыбку на желтом изможденном лице.

— Что, не терпится?

Кубдя крякнул:

— Люблю артельную работу, Егорыч.

— А говоришь, у те тут есь.

— Жидомор ты, никак тебе правды не скажешь… Все надо юлить. А то живьем слопашь.

Кубдя взглянул на его кривой влево рот и подумал «сволочь». Емолин остановился и, поблескивая желтоватыми белками глаз, сказал:

— Патаму, што у вас, окромя как в себя в никово веры нету, — понял?