– Какой ужас… Не к добру он вчера прямо из кожи лез, веселился. Шампанскими пробками в потолок стрелял – не успевала бутылки подносить. Местных алкашей Упадышева с Замотаевым напоил так, что те, забулдыги, не могли в открытую дверь попасть. Раза три об косяки боками бились.

– Гусянов вместе с ними в таверну пришел?

– Нет, Володька приехал из Кузнецка с другом. Машину оставили у крыльца и сразу – за стол. Взяли по бутылке шампанского. Только наполнили фужеры – Кеша с Гриней нарисовались. Я хотела их вытурить, чтобы не зловонили перегаром, но Володька сказал: «Отстань от мужиков. У меня с ними будет серьезный деловой разговор».

– И о чем же они говорили?

– Не слышала. Я за стойку ушла, да еще Володька попросил включить магнитофон.

– Друг Гусянова участвовал в разговоре?

– Нет, тот молча опустошал фужер за фужером. Иногда что-то буркал, вроде смешил.

– Как он выглядит?

– Здоровый слон. Подстрижен по-крутому. На правой щеке от уха до подбородка заросший шрам, как будто ножом полоснули. Володька называл его Крупа, а он Володьку – Вован. Голос грубый, словно простуженный.

– На гулянке у Одинеки какой-то бас…

Лиза не дала Антону договорить:

– Нет, это сват кузнеца частушки пел. Высокий бритоголовый здоровяк лет под шестьдесят. Приехал из Новосибирска поохотиться на наших лугах. Вчера утром заходил в таверну. На пару с Хачиком распили четушку водки под шашлык.

– А сегодня на утренней зорьке он не охотился?

– Может, и охотился. Сабантуй у Одинеки начался с обеда. Теперь прогудят до полночи.

– Сколько Гусянову было лет?

– Двадцать пять. Володька ровесник моему старшему брату Андрею.

Задавая вопрос за вопросом, Бирюков узнал, что самой Лизе недавно пошел двадцать первый год. После школы она уезжала в Кузнецк. Работала там продавщицей в коммерческой палатке. Выходила замуж, но неудачно. Бросила все и вернулась в Раздольное.