– Лизу Удалую можно пощупать?
Бирюков улыбнулся:
– Боюсь, Славочка, что она набьет тебе на лбу шишку покрупнее, чем Замотаев за стогом набил Упадышеву.
– Игнатьич, я ж не в прямом смысле, – засмеялся Голубев. – Имею в виду, официально побеседовать с ней можно, если возникнут вопросы?
– Побеседуй. Однако без особой необходимости язык с Лизой не чеши…
В сгустившихся сумерках село мирно отходило ко сну. Хозяйки перестали бренчать ведрами. Смолкла накормленная и напоенная скотина. Утихла пляска во дворе Ефима Одинеки, но гулянье по традиции продолжалось шумно. В ярко освещенном доме с распахнутыми настежь окнами многоголосый слаженный хор дружно тянул мелодию незабываемой народной песни:
Глава VII
На рассвете Голубеву приснился странный сон. Сидит будто он в скрадке возле засохшей березы на берегу Долгого озера, а вокруг пьяные охотники, опережая друг друга, лупят по летающим уткам пробками из бутылок, брызгающих густой, как вата, пеной. Проснувшись, Слава открыл глаза и прислушался. С лугов доносились приглушенные расстоянием ружейные выстрелы, похожие и впрямь на хлопки пластмассовых пробок, вылетающих из откупоренных бутылок шампанского. Во дворе испуганно закудахтали куры. Послышался ворчливый голос Егора Захаровича:
– Куда вы, окаянные, под ноги лезете… Кыш-ш, проказницы!..
Быстро одевшись, Голубев вышел на крыльцо и прищурился от яркого утреннего солнца. Посреди двора на круглой чугунной печке с короткой трубой тихонько дребезжал крышкой закипающий чайник. Старик осторожно поднял его и обернулся к Голубеву:
– Выспался?.. Умывайся под рукомойником да – к столу. Пожуем сваренную утку с хлебушком. Чайку, настоенного на шиповнике, с сахарком пошвыркаем.