И холодно у Иры в квартире так же, как у меня. Но ведь у ней-то еще и ребенок!
Я отвернулась от Надежды Георгиевны, чтобы открыть наконец свою дверь, но старушка сказала:
- Аня, зайди-ка ко мне.
Прямо с сумкой и в дорожной пыли - но вежливая! - зашла в обшарпанную девяносто пятую. Жуткий стариковский запах - вместе лекарства, старая кожа, бедная несытная пища, шерстяные носки, в которых ходили не один день.
Губы у Надежды Георгиевны, тем не менее, накрашены.
Протянула плотную папку, набитую бумагами, и два больших мятых конверта картонного цвета, прорванных по краю.
- Это Ирка тебе велела передать. Эмиль Сергеевич все сидел с этими бумажками и говорил, что надо бы с Анной посоветоваться - она ведь литератор, но стеснялся. А теперь, Ирка говорит, эти бумажки только выкинуть, а тебе - вдруг сгодятся.
2.
Я зашла в окончательно выстуженную квартиру. Котишка со страшной скоростью прилетел меня встречать, так что когти заскользили по паркету.
- Кормить тебя не забывали, Шуми? - я бросила папки и конверты Эмиля в кресло и пошла на кухню поставить чайник.
За спиной раздался хлопок и долгий шелест. Шумахер вспрыгнул на спинку кресла, панически прижав уши.
Бумаги из папки и конвертов покрыли пол плоским ковром. Бумаги, отпечатанные на старой машинке типа "Москва", документы, написанные под копирку разными почерками, ксерокопии каких-то странных карт и рисунков, газетные вырезки, отксеренные так, что посреди белоснежного листа неловко томится крошечная заметка, фотографии скверного качества и толстая подшивка страниц в двести (это она так звучно хлопнула об пол).
Я подняла ее. Бледно-серая печать - еще одна ксерокопия. И явно неполная - многих страниц не хватает. После восьмой сразу двадцать пятая.