Теперь — к главному входу. Я продемонстрировал постовому удостоверение нового образца — какой-то умник додумался выдать угрозыску книжечки, похожие на пенсионные. Уголовники их всерьез не воспринимают.

— Привет, злыдни, — сказал я, заходя в кабинет, от пола до потолка увешанный картинами и иконами, изъятыми у всякого жулья да так и не пристроенными никуда.

— Здорово, борода, — кивнул Железняков — матерый волчище, дедушка нашего отдела, ныне от тяжелой жизни дошедший до того, что с раннего утра играл с компьютером в преферанс и, кажется, проигрывал.

— Привет, — кивнул Женька, молодой волчонок, не так давно прибившийся в наш коллектив.

— Совещание будет? — спросил я.

— Будет, — кивнул Железняков. — Это тебе не по салонам ходить. Это милицейские будни.

— Понятно.

— Готовься. Драть будут.

— Готовлюсь.

Я знал, что меня будут драть как Сидорову козу за просроченную жалобу гражданина Фельцмана о том, что у него сперли картину, которую он сам нарисовал в 1955 году, когда его вышибли из Академии художеств в Ленинграде за хроническую неуспеваемость. Картина была мифическая и существовала в больном сознании автора. Но отвечать на жалобу надо было.

Так и получилось. Начальник отдела полковник Буланов Михаил Анатольевич отпинал меня за просроченную жалобу. Заодно припомнил неважные успехи в борьбе с эпидемией хищений из частных коллекций.

— Ты чего по аукционам шатаешься, когда дел немерено? — сдвинув брови, осведомился он.

— Заводил оперативные контакты, — развел я руками.

— И много ты завел контактов, а?

— А я что, считал? — нагло заявил я.

— Вместе посчитаем, — с угрозой произнес начальник.

Потом он потаскал за загривок других. Заявил, что ожидается заслушивание у начальника розыска по нераскрытым делам коллекционеров, достанется всем так, что мало не покажется.