Не в бензине дело, черт с ним, пусть все сгорит вместе с бензином и с портом! Дело в унижении. В усмешечке машинного содержателя: "комиссар приказал..." В Питер съездить (все же - берег!) - и тут унижение: увольнительный билет, как матросу второй статьи. Да и в чем поедешь? В пальто, на плечах которого черные невыцветшие следы от царских погон, а на рукавах - такие же, чуть побледнее, следы от керенских нашивок, как Двойная каинова печать: бывший капитан второго ранга, бывший механик короче, бывший Мстислав Бржевский... Да, раз в жизни он ошибся, но ошибся жестоко и непоправимо: надо было прошлой весной оптироваться, принять польское подданство. Вот мичман Мей оптировался же в Эстонию, а Постников в Лифляндию... Подумаешь, нашлись латыши и эстонцы! А он - кровный поляк и католик - поленился найти документы, как-то не выбрался из Кронштадта, пропустил время - старость, старость, потеря чутья!.. А теперь - война сразу со всеми новыми и старыми государствами, и оптация лопнула...

Полонез резко оборвался, и в тишине неживого корабля опять с бесполезной деловитостью застучали вилки. Бржевский открыл глаза. Шалавин, упершись локтями в клавиатуру, читал газетный лист, как-то попавший в Шопена. Газета была позавчерашней, по серой грубой бумаге тянулся через всю страницу лозунг:

ОТДАДИМ ПРОЛЕТАРСКИМ ДЕТЯМ ОСАЖДЕННОГО ПИТЕРА

ЧЕТВЕРТЬ ФУНТА ХЛЕБА

- Играйте, Юрий Васильевич, - сказал Бржевский, морщась. - Хлеб уже урезали на весь август, и вопрос исчерпан...

- Кстати, насчет хлеба, - послышался голос из соседнего кресла. Шалавин, вы собираетесь платить по старым векселям?

Юрий, не оборачиваясь, покраснел и стал ненужно перелистывать ноты. Голос принадлежал командиру второй роты Стронскому, а долг был действительно двухмесячной давности. Он относился к тому - увы, безвозвратному - времени, когда Юрий сам был "хлебным королем".