Неаполь, окутанный дымом шрапнелей, изрыгаемых зенитками, сотрясаемый грохотом тысячефунтовых бомб, застланный едким туманом, исходившим от пылающих домов, которые с долгим жалобным стоном, похожим на предсмертный крик животного, скручивались, как кусочки горящей бересты, весь Неаполь казался сплошным пожарищем. А Везувий бесстрастно смотрел на все, что творилось у его ног, равнодушный к назойливым букашкам, которые с упорной (настойчивостью сновали взад и вперед по его огромной шапке. Шел четвертый день августа 1943 года.

Город был мертв. Царящее в нем безмолвие нарушалось только воем бомб да рокотом моря, набегающего на берег, пустынного, зловещего, словно вернувшегося из древних легенд моря, единственными обитателями которого были утопленники и неразорвавшиеся мины.

Жизнь переселилась под землю. Там, в старых бомбоубежищах, в тоннелях метро, находился истинный город. Грохот войны и безмолвие смерти, сливаясь воедино, долетали туда монотонным рокотом, и каждому чудилось, что гибнет что-то дорогое и близкое ему - родной дом, прогулка по берегу моря, излюбленный лоток продавца устриц, водонос с прохладной водой, которого так ждешь в жаркий летний день. Солнце, словно обезумев, обрушивало свои отвесные лучи на израненные осколками улицы, заставляя сверкать ослепительным блеском глубокие лужи, разлившиеся возле разломанных труб. Извилистые переулки, которые то карабкались в гору, то круто спускались вниз, на каждом шагу спотыкались о груды развалин. Неузнаваемо исказились и жизнь и лицо ослепленного солнцем и страхом города.

Пламя с ревом рвалось через крышу Санта Кьяра, а в подземельях старой церкви взлетали на воздух немецкие склады. Бесконечные ленты затопленных солнцем улиц, бесконечные, похожие друг на друга развалины, одни уже зеленеющие травой, другие еще свежие, осыпанные пылью, появившиеся только вчера, а может быть, и сегодня.