За долгие годы своей работы Док видел много крови. В последние месяцы особенно много. Но сегодня его просто колотило. И он знал, что не его одного. Айболит успел заметить, как непривычно нервничали и суетились даже самые опытные бойцы. И как тряслись губы у всегда бодрого и энергичного, видавшего виды командира...

На крыльце двухэтажного здания полевого госпиталя, сняв "Сферу", черную внутри от пота, и положив на колени автомат, сидел Шопен. Невидящими глазами он уставился куда-то вдаль, поверх голов своих товарищей. А те притихшей группкой расселись на корточках у БТРа и за негромким разговором гоняли по кругу единственную сигарету, последнюю из скомканной и выброшенной пачки.

На крыльцо вышла молодая, лет двадцати пяти, удивительно красивая, но с усталым, потухшим лицом медсестра. Присела рядом.

- Бабушка не выдержала. Сердце. А с девочкой все в порядке. И даже шрамов сильных не будет.

- Это хорошо, девочке нельзя, чтобы шрамы были, особенно на груди. Пока маленькая - ничего, а потом комплексы пойдут, - понимающе кивнул Шопен.

Медсестра вдруг вся как-то сжалась, напряглась, отвернув лицо. Но слезы все же хлынули ручьем и она, резко поднявшись, убежала назад, в здание.

- Что с ней? Новенькая, не привыкла еще? - растерянно спросил Шопен у курившего рядом и слышавшего разговор солдатика-санитара.

- О-ох, блин, прямое попадание! - то ли осуждающе, то ли сочувствующе протянул тот. - Ее саму в январе ранило. Когда ребят из под минометного обстрела вытаскивала. Весь живот посекло. Заштопать - заштопали, а какая там пластика, в подвале, при свечках? И детей у нее теперь не будет. Муж узнал, бросил. А Михалыч, наш главный, его выгнал. Говорит, врачей я себе еще найду, лишь бы людьми были. Он здесь у нас же служил...- пояснил словоохотливый информатор, и добавил смачно, - к-козел!

Шопен поднялся, почти бегом направился вслед за медсестрой. Та стояла в конце коридора, у окна. Она уже не плакала, но все еще судорожно вздрагивала от задавленных всхлипов.