Дорогая Антонина Павловна!

Спешу написать Вам под свежим впечатлением только что полученного письма Вашего от 13 марта. Вы совершенно правы, не буду брехать: подробности в письме - было очередное "колпасченье", как Вы неделикатно выражаетесь. Уверяю Вас, не нарочно!

Вы помните, как я работал в Крюкове? Вы, может быть, даже имеете представление о моем труде прошлым летом. Так вот: гораздо тяжелее и гораздо труднее. Сейчас я дошел уже до того, что сплю через ночь вот уже около полутора месяцев и даже отвык спать. Этим обстоятельством обьясните и непреличный способ сообщения - на машинке. Просто гоняюсь за скоростью. Я даже для себя неожиданно приучился делать 3-4 дела сразу.

Приглашение от месткома получил несколько дней назад, а 21-го приезжал ко мне Кононенко и также предьявил какой-то мандат на право изьятия меня из колонии#1. От Кононенко же я узнал о болезни Виктора. Это очень прекрасно, что он вырался из каких-то паршивых почек, а то я уже серьезно собрался грустить, что наше поколение начинает дохнуть.

Местком, разумеется, меня трогает, несмотря на некоторую неуклюжесть своих желаний и представлений. Так же трогает и Кононенко, и уж, само собой, трогаете Вы, любезная Антонина Павловна. Ваше письмо - это песнь торжествующей любви, а вовсе не письмо: торжествующей именно потому, что вот, дескать, Макаренко погибает исключительно потому, что заехал в какую-т о колонию, бросил счастливый Крюков и т. д. и т. д.

Такой же приблизительно тон и у месткома, и у Кононенко. Последний, впрочем, побывав в колонии, несколько сбавил спеси. Ты, пожалуйста, не подумай, что я ругаюсь. Ничего подобного и даже наоборот.

Меня очень трогает такая насточйчиво высокая оценка моей особы, которую проявляют крбковчане. Я очень и очень рад тому, что для меня представляется возможность возвратиться в Крюков и помочь маме. Наконец, и в самом деле, до каких же пор сидеть в колонии и пропадать, как вы все там думаете. Нужно жить и прочее.