И, странное дело, эта монотонность и эта абракадабра действуют на меня сильнее и безотказнее, чем сюжетные повороты. Вопрос в том, что действует. Тут ведь не "романтика моря" - тут выматывающая нервы лямка, то, что Симонов назвал "сплошная ледокольная работа". Ожидание и терпение. Ожидание у моря погоды и терпение сто раз подряд делать одно и то же. И пробоины тут - не от романтических ударов о скалы, а от прозаических швартовок, в том числе халтурных, и заделываются пробоины весьма неромантично: цементными ящиками с просроченными датами хранения. Еще перед этим - опись составить: "В районе шпангоутов № 113-116 между вторым стрингером и декой вмятина размером..." Такая романтика.

Так для этой выматывающей лямки Конецкий и находит соответствующий способ изложения: "документальный дневник" с вкраплением протоколов и приложением копий. Передается - ритм "ишачки", ритм тоски, ритм сдавившей человека необходимости, внутри которой свобода достигается не "полетом над" и не "прыжком через", а каким-то двужильным внутренним перетаскиванием ящиков, горьким, черным, "трюмным" осознанием. "Сор" дневниковых записей и "пыль" старых писем - не помехи здесь. Это та самая пыль, в которой видны свет и объем.

Арктические записи (РДО... КНМ... ЛК... КМ... координаты... проводка) Конецкий совмещает с письмами из "шкатулки": какой-то поручик Искровой роты (радиотелеграфист по-нынешнему) по имени Николай Николаевич летом 1914 года слал будущей матери еще не родившегося Конецкого влюбленные послания. Вот вам и контрапункт: капитан-дублер "Колымалеса" в 1979 году, отстояв очередную вахту, расшифровывает очередное письмо. Создается коллаж, где через саму несостыкованность элементов передаются и объем исторического времени, и его фантастичность. Искровая рота оперирует на Буковине. "Отряд недавно взял Кимполунчъ", - пишет поручик. Конецкий, не очень уверенный, что прочел название правильно, ставит в скобках знак вопроса, честность архивиста.