— Поверьте, — негромко сказала Эллен Гриц. — Там не осталось ничего. Ни мужа, с которым я скандалила, ни секретов, к которым я была бы причастна по работе, даже бытовых недоброжелателей у меня в России не осталось. Даже мать моя умерла в прошлом году, а отец умер еще раньше. Я не в силах дать вам какую-то ниточку, я сама не представляю, что происходит и, почему. Извините, мне надо кормить ребенка.

— Ребенок немного подождет, — нетерпеливо сказал инспектор. — Посмотрите! — он разложил перед женщиной фотографии. — Быть может, кто-то из них покажется вам знакомым.

Гриц некоторое время разглядывала фотографии, потом подняла взгляд на инспектора и отрицательно покачала головой.

— Даже этот? — инспектор ткнул пальцем в одну из фотографий. — Герман Вахт, он два года учился в Московском государственном университете. Вы не встречали его в Москве?

— Я никогда не жила в Москве, — ровно сказала женщина. — Я жила в провинциальном городе под названием Царицын, а в Москве была три раза — когда оформляла документы на выезд и позже, когда из Москвы вылетала в Вену. У меня никогда не было знакомых из числа иностранных студентов, учившихся в Москве. Вы разрешите мне покормить ребенка?

— Разумеется, — инспектор собрал фотографии, сунул их в лежащую перед ним папку. — Воля ваша, но вы понимаете, нас очень тревожит то, что случилось. Зачем им был нужен ваш ребенок? Чтобы надавить на вас? Для чего?

Стало слышно, как захныкал за дверью ребенок.

Эллен Гриц тревожно оглянулась.

— Пожалуйста, — сказал инспектор, распахивая дверь.

Женщина взяла ребенка у врачей и, не обращая внимания на инспектора и других людей, принялась освобождать тугую круглую грудь. Инспектор смущенно отвел глаза, задумчиво побарабанил пальцами по столу, потом встал, стараясь не смотреть на женщину, и вышел из комнаты.

* * *

Третий день дул хамсин.