— Я читал повесть братьев Стругацких, — сказал кто-то из инспекторов. — Еще когда в Черновцах жил. У них в повести рассказывалось об одном типе, который облучился в Чернобыле, посидел в лагере и стал человеком, который чувствует, что ему хотят причинить зло, и отвечает ударом на удар. Может, мы имеем дело именно с таким мальчиком?

— У меня впечатление, что в нашем отделе собрались будущие фантасты, которые ждут не дождутся выхода на пенсию, чтобы начать писать умопомрачительные истории. Резник, что у тебя нового по разбойному нападению на автозаправку в пригороде?

— Я думаю, что за этой дамочкой надо осуществить наружное наблюдение, — сказал Григорович. — Если на нее покушались уже три раза, обязательно последуют новые попытки.

— А кто тебе сказал, что на нее покушались три раза? — недовольно поинтересовался Маркиш. — Первый раз покушались на ребенка, второй — на обоих, а в третий раз был обычный террорист, у которого вдруг проснулась совесть. Он планировал разнести в клочья автобус с пассажирами, включая себя самого, а потом передумал или просто пожалел людей. Могло такое случится?

— С палестинцем? — в сомнении хмыкнули от столов. — С фанатиком, который готовился к встрече с Аллахом с раннего детства? Плохо верится, инспектор.

— А в то, что он испугался за русскую иммигрантку и ее щенка, верится? — повысил голос Маркиш. — Бросьте эти глупости, люди. Занимайтесь делом.

— Кстати, о деле, — упрямо продолжил Григорович. — И у Вахта, и у Мачарашвили есть одна общая деталь — у обоих на левом предплечье с внутренней стороны вытатуирован лист клена, аналогичный рисунок обнаружен на предплечье водителя, который сгорел у роддома.