Во время последних важных учений приехавший маршал быстро с Горпищенко сдружился, и для них обоих - для чабана и для маршала, - видно, было о чем потолковать у костра в степи около чабанской каши "в кожухе". В те дни все, что делалось на полигоне, было окутано особой секретностью, право доступа сюда имели только люди самые необходимые, остальных всех выселили, и чабан Горпищенко тоже только издали мог видеть, как незнакомые автомобили мчались в направлении полигона, как за один день появились там новые палатки и как потом на далекой косе, выходившей в море, выросло высокое ступенчатое сооружение, а в нем, словно в зыбке, в свивальнике, лежало что-то блестящее. Когда-то там орлы и другие дикие птицы гнездились, а теперь люди вон для каких птенцов гнезда вьют...

- Хотите увидеть? - спросил его маршал при встрече. - Смотрите завтра в двенадцать.

И чабан смотрел. Слышал удар, видел взрыв и как отделилась ракета. Видимая, настоящая, она вначале медленно, будто нехотя выходила из огненного вихря, а потом вдруг понеслась молнией и исчезла неуловимо, чтобы приземлиться где-то, может, на далеких водах океана, тоже ровных и открытых, как степь.

И сразу же после этого все разъехались, уехал и маршал, исчезли палатки, а берег на косе снова стал пустынным.

- Это кто тут ночует? - спрашивает чабан, подходя к Уралову, и, узнав его, добавляет как-то смущенно: - А, это ты, сынок...

И, шурша травой, усаживается рядом с ним.

Сидят оба молча, вслушиваясь в шорохи отары, пасущейся на чистой, не загрязненной ничьими овцами траве полигона. Из темноты время от времени доносится звон колокольчика, нежный, мелодичный.

- Для чего эта музыка? - спрашивает Уралов.

- А чтоб не растерялись... Да и любят овечки музыку... Сопилку, песенку или тронку вот такую...