Семей сорок их в Тарасовку приехало, чтобы и наших научить. Потому хоть возле овец, хоть возле ракет, хоть возле рису - все уметь надо. Когда я в Средней Азии был, кое-что видел. Он теплой воды, скажем, не любит, ему только свежую, проточную, прохладную давай... А у соседей механизаторы уже и кукурузу на поливных посеяли: лес! Будет вода все будет. И сады какие зашумят!.. Приезжай когда-нибудь в гости, увидишь... Запомнилось мне слово вашего маршала, умное слово, в самую душу запало. Сидим вот так, как с тобой, толкуем, и говорит он: "Даже если у меня есть самые наилучшие ракеты, даже если есть сила весь мир завоевать, не хочу я этого. Не нужны мне континенты-пепелища. Я хочу видеть их в зелени и в цвету, хочу под всеми звездами слышать шепот влюбленных..." Вот так, сынок.

Старик встает и, не прощаясь, уходит, исчезает где-то внизу за курганом; вместе с ним отдаляется в темноте и мелодичный звук тронки.

А Уралов и зарю утреннюю встретит здесь. Уже заблещет рассвет на голых ракетных оболочках, когда появится в степи женская фигура, торопливой, стремительной походкой приближаясь к "газику", к кургану. "Галя идет", - подумает Уралов и не ошибется. Это она спешит сюда, и в руках у нее полыхает охапка живых цветов, целый сноп густо окропленных росой бархоток и петуний, гвоздик и царских бородок. Поднявшись на курган, она молча кладет их там, где следует положить, лицо ее бледнит рассвет, а губы измученно подергиваются, но при взгляде на Уралова, складываются в нечто похожее на улыбку:

- Бедненький, как ты измучился... И роса на тебе... Я так и думала, что ты здесь... Пойдем, милый... Пойдем...

Они сходят вниз, где застыл под курганом накренившийся "газик", садятся, и Уралов, включив скорость, трогает с места. Отъехав, еще раз останавливается, и оба молча оглядываются на курган, увенчанный маленьким, покрашенным охрой обелиском, который для них бесконечно дорог. Хмурясь, Уралов сообщает жене, что все уже решено, они переезжают, и полигон сворачивается, и эти ракеты сегодня же будут повалены его солдатами.