Мчал ее Уралов просторами, где земля светилась солнечным блеском жнивья, селами, где хаты утопали в виноградниках, где сады ниспадали каскадами груш, яблок и абрикосов, а роскошные виноградные лозы выметывали буйные широколистые побеги на самую улицу. "Все, что ты видишь, это я, это мое, это для тебя", - как бы говорила ему Галя, сидя рядом, и краешком глаза он видел, как она расцветает сквозь тревогу, освобожденная от свекровьиных корзин, а сам он мало говорил, только еще больше бледнел, крепко сжимая руль обеими руками.
Уралов повез ее прямиком, там, где раньше не ездил, и "газик" вскоре поглотило море холмистых песков - мертвая зона полигона.
- Куда это ты меня завез? - улыбалась Галя, когда машина забуксовала, хотя видно было по ней, что не пугает ее этот горячий мир песка и молочаев, мир бомбовых воронок и ржавых стабилизаторов, торчавших повсюду.
В песках довелось и заночевать, там и первая ночь для них промелькнула, там и рассвет застал их в объятиях друг друга. Слегка отсыревшая от росы плащ-палатка среди степных колючек и репейников, молчаливый "газик", тоже остывший за ночь и влажный, да еще этот тихий рассвет - они только и были свидетелями их признаний и их любви.
Зажили дружно. Галя, чтоб показать мужа родителям, повезла его в родное степное село, где перед тем, как выйти за своего весовщика, она некоторое время секретарствовала в сельсовете и где ее соблазнил местный завклубом. Ничего не утаила Галя от Уралова, чистосердечно рассказала ему все о себе, и он выслушал молча, попросил только никогда об этом больше не вспоминать. Родителям зять понравился, мать, правда, заметила, что нос клювиком да что суровый очень, редко смеется.
- Это у меня служба такая, - угрюмо пошутил Уралов.
Жить стали среди воронок, среди взрывов, среди заносов бесплодных песков... Уралов сначала побаивался, что не привыкнет Галя, затоскует от полигонного однообразного житья, ибо хоть и есть у них немалая библиотека и пудовые альбомы с репродукциями знаменитейших картинных галерей, хотя есть и клубик и экран, но ведь есть и пески, целая пустыня зловещих песков вокруг! Но не затосковала ясноокая его подруга, по крайней мере не показывала этого, была все такою же веселой, как и раньше. А он с притворной суровостью жаловался на нее товарищам: