п. отвоевывают позиции у своих исконных синонимов. (Интересным примером может служить судьба названия цветов: с недавнего времени домашние английские названия вытесняются греческими. Трудно определить практическую причину этой моды; по-видимому, это смутное представление, что греческое слово изящнее. Жаргон, присущий марксистской литературе (гиена, палач, мелкая буржуазия, лакей, охвостье, бешеная злоба, белая гвардия и т. п.) состоит преимущественно из слов и выражений, переведенных с русского, немецкого или французского; но при этом обычный метод фабриковки новых слов — взять латинский или греческий корень, подобающую приставку, и если нужно, формацию с суффиксом — ировать. Часто проще составить такое слово, чем подыскать родное слово такого же значения (дерайонировать, нефрагментарный и т.д.). Общий результат — усиление неряшливости и туманности.) Бессмысленные слова. В некоторых видах литературы, особенно критической и литературоведческой, стало обычным появление длинных отрывков почти совершенно лишенных смысла. (Пример: «Католичность восприятия и образов Комфорта, странно Уитмановское по своей сфере, почти диаметрально противоположное по эстетическому побуждению, продолжает возбуждать трепещущий воздушный намек на жестокую и неумолимо безмятежную безвременность…» (« Поэтри Квортерли»)) Слова: романтичный, пластичный, ценности, человечный, мертвый, сентиментальный, природный, жизненность применяются в критической литературе без смысла, они не только не указывают на какой бы то ни было объект, который можно обнаружить, но и от читателя едва ли ожидают того же. Как один критик пишет: «Выдающаяся черта работы мистера Икс — свойство живости», в то время как другой пишет: «В работе мистера Икс немедленно поражает его специфическая мертвенность», то читатель воспринимает это просто как разницу во мнениях.