Тяжело ступая большими сапогами, князь Игорь подошел к обмершей девочке, пробасил недовольно:

— Дитя еще сущее…

Асмуд рухнул на колени, повинно склонил голову.

Но вмешался высокий муж в таком же, как у князя, длинном красном плаще, застегнутом у правого плеча массивной золотой пряжкой (Ольга после узнала, что это был варяг Свенельд, второй после князя человек в Киеве):

— Жонок у тебя много, княже. А эта подрастет, будет достойной княгиней. Глянь-ка на нее, княже!

Ольга стояла, вся напряженная, как готовая лопнуть струна, щеки пылали, а взгляд больших синих глаз был почти страшным; от такого взгляда у людей мороз проходит по коже, подгибаются колени…

Встретив ответный, привычно-ломающий взгляд князя Игоря, Ольга не дрогнула, не отвела глаза. Куда-то пропал страх. Только боль в сердце, только нестерпимая обида.

— Твоя правда, Свенельд, — помедлив, негромко произнес князь. Сорвал со своей груди золотую цепь и кинул к ногам Ольги.

Цепь глухо звякнула, змеей развернулась по ковру, коснувшись тяжелыми, тускло-желтыми звеньями носков Ольгиных бархатных сапожек.

Ольга вздрогнула, закрыла ладонями лицо и разрыдалась.

Как будто издалека донеслись до нее приветственные крики людей: «Слава тебе, княгиня киевская!» Обессилевшая Ольга упала на руки мамке. Последнее, что запомнилось ей, — грозные слова князя, обращенные к Асмуду:

— Береги ее до поры! Береги пуще глаза!

Потом был тот же терем, та же сторожевая башня и облака за оконцем, тот же отгороженный от людских взглядов яблоневый сад по вечерам, но все изменилось вокруг Ольги.

Вдвое умножилось число сторожевых дружинников; даже у калитки сада стояли дружинники, а другие расхаживали по другую сторону частокола, когда Ольга гуляла там.