Под ногами мягко качнулись доски палубы.

Последний раз взвыли, раздирая уши, медные трубы славного города Пскова.

Затрубил в рожок седобородый кормчий. Весла вспенили мутную полую воду реки Великой.

Горестный тысячеголосый вопль толпы провожал ладьи: псковичи по обычаю оплакивали невесту.

Асмуд осторожно тронул девочку за локоть, подсказал:

— Поклонись граду и людям. Поклонись.

Ольга трижды склонилась в глубоком поклоне.

Толпа на берегу благодарно загудела.

Прощай, Псков!

Сильный порыв ветра развернул кормовой стяг. Волнующаяся полоса красного шелка закрыла от взгляда Ольги удаляющийся город, окрасила все в багрянец и золото.

Потянулись дни водного пути. Ладьи плыли вверх по реке Великой, потом свернули в приток ее — реку Синюю, с трудом пробиравшуюся сквозь дремучие леса. Могучие ели так близко подступили к берегам, что лапы их почти смыкались над водой, и казалось, будто не по реке бегут ладьи, а по лесной дороге.

Ночевали в ладьях, поставив их на якоря поодаль от берега, — береглись от лесного зверя и лихого человека. Костры для варки пищи раскладывали прямо на палубах, на железных листах. Вдоль бортов расхаживали всю ночь сторожевые дружинники, с опаской поглядывая на лесные чащи, где в угольной темноте мигали тускло-зеленые волчьи глаза. Трещали, ломаясь, ветки прибрежных кустов: не то кабаны продирались к реке на водопой, не то бродил поблизости хозяин леса — медведь.

Когда опадало пламя костров и забывались тяжелым сном усталые гребцы, в кормовую каюту приходил Асмуд.

Кряхтя, усаживался на скамью, покрытую медвежьей шкурой, отстегивал и клал рядом — под правую руку — длинный прямой меч. Пламя свечей дрожало, разбрызгивая по кольчуге Асмуда мерцающие искры. Рыжие усы княжого мужа казались отлитыми из меди.