Это умение слышать свои внутренние голоса, на высшей его ступени, нисколько не ослабляя напряжения чувственных порывов, вносит в них такую дивную соразмерность и вместе непреложность, которые ставят душевную жизнь подобного человека на полдороге между прекрасным произведением природы и произведением истинного художника... Слабость активной воли, делавшую его игралищем внешних факторов и собственных страстей... присутствие огромной пассивной силы в глубине души, чувство глубокого внутреннего покоя, не покидавшие его ни в дни падений, ни в минуты душевных бурь...

"Глубокий внутренний покой" - то, чего не хватало Герцену, к чему он неизменно стремился. И что он черпал у Огарева.

"За шесть месяцев покоя я отдам шесть лет жизни" (1849) - это говорит молодой человек, еще не знающий цену шести годам жизни. Но и двадцать лет спустя Герцен повторяет: "За месяц покоя я отдам год жизни..." Года у него уже не оставалось.

Огарев полнее всего раскрывается в письмах.

***

Они кинулись навстречу друг другу в том возрасте, когда одного сходного звука достаточно, чтобы решить: "такой же, как я". Но часто, очень часто потом оказывается - вовсе не такой...

В дружбе, как и в любви, люди иногда - очень редко - рождаются половинками. А иногда ими становятся. Герцен и Огарев "двумя частями одной поэмы" стали, становились в течение долгой жизни.

Сначала под влиянием внешних обстоятельств - сходное положение в семье: каждый одинок, далек от родителей. Сходные взгляды. Сходная судьба: университет, тюрьма, ссылка. Труд истинного, внутреннего сближения продолжался до конца. И вскоре каждый уже не мыслил себя без другого.

Огарев писал Наталье и Александру после распада московского кружка в 1846 году: ...Мы приютились друг к другу, потеряв кучу... кроме того, что мы wesentlich связаны, мы связаны тем, что мы одни...6