Плохие фильмы тем и хороши, что понятны без перевода как музыка. Бандиты в них всегда небриты, героини голубоглазы, музыка патетична, злодея видать за четыре квартала, а все сюжетные ходы ясны с начальных титров. В таком кино невозможно разочароваться, его можно либо презирать, либо любить. Я люблю. И даже смею надеяться, что неплохо знаю этот низкий жанр, о котором Честертон в эссе с характерным названием "В защиту "дешевого чтива" написал: "Эта тривиальна литература вовсе не является уделом плебеев она удел всякого нормального человека".

В наше время книги вытеснило кино, и такого знатока бульварных фильмов, как 31-летний американец Квентин Тарантино, еще не было.

Пять лет он проработал в пункте видеопроката и стал живой энциклопедией современного кинематографа. Отнюдь не только американского: Тарантино не скрывает влияния, оказанного на него французской "новой волной", прежде всего Годаром. Происходит стилевое удвоение: "новая волна", возникшая как своего рода перевод Голливуда на французский, теперь приходит в Штаты в новом, американизированном варианте.

Правда, искать у Тарантино аллюзии задача неблагодарная: его фильм весь составлен из заимствований и клише, выстроенных по строгой внутренней логике, но внешне по образцам драматургической антиструктуры. Иными словами: это довольно хаотический набор бывших в употреблении эпизодов.

С этим явлением стоит разбиратьс хотя бы потому, что "Бульварщине" досталась Золотая пальмова ветвь в Канне, а главное потому, что коллаж банальностей превратился у Тарантино в яркую оригинальную картину.

Уже название вызывающее, не менее, чем феллиниевское "Восемь с половиной": в обоих случаях речь не о содержании произведения, а о технологии его создания. Тарантино честно предупреждает зрителя о том, что его ждет.