И я отрицаю начисто, что это будет большой трудностью… Мне было бы трудно назвать одну из больших наций, имеющих своё государство, даже сильное и могущественное, у которого бы не было ветви, живущей в чужом государстве. Это нормально, и никакие трудности с этим не связаны. Поэтому когда мы говорим, что арабское требование противостоит еврейскому, я прекрасно понимаю, что меньшинство предпочло бы быть большинством, и вполне понятно, что арабы Палестины предпочли бы, что Палестина стала государством арабской нации — государством номер четыре, пять, шесть. Но когда арабское требование сталкивается с еврейским воззванием о спасении, то это похоже на требования аппетита рядом с требованиями голода» (II, 417).

Он разделял мысли своего верного союзника, полковника Веджвуда: «Нам нравятся люди, которые умеют бороться, даже если мы не считаем их борьбу правой… Арабы восстают и борются, они идут на резню. Не будем заблуждаться, они убивают не только евреев, но и своих, — они убийцы. А евреи, наоборот, только вечно жалуются и просят справедливости. Это, конечно, результат 1800 лет угнетения. В течение 1800 лет евреи зависели от милости чужих правительств, а не от собственной силы, и у них выработалось поведение, которое инстинктивно отталкивает любого англичанина в Палестине и многих на родине. Просительное поведение и коленопреклоненная униженность крайне плохо влияют на отношения к евреям со стороны уважающих себя народов» (II, 530).

Жаботинский презрительно относился к «миролюбству» евреев именно потому, что прозревал инстинктивное, непонятное для самих «миролюбцев», но истинное чувство — презрение к арабам, мол, те не совсем нормальные люди, не ведают, что творят, их надо пожалеть и войти в положение «отсталого и побитого народа».

«Очень шумно завывает у нас теперь в сионизме хор миролюбцев, добивающихся (через проповедь к евреям только!) примирения с арабами. Трудно отделаться от брезгливого чувства: назавтра после подлой и грязной резни давайте покаемся в наших грехах и попросим, чтоб впредь нас не били.