Несмотря на кажущуюся туповатость, старлей понял: сейчас с ним должно произойти что-то нехорошее. Тем более что Никитин, засунув руки в карманы брюк, медленно надвигался на него.

— Да ладно вам, мужики… — Смирнов испуганно озирался, словно ища пути к отступлению.

— Где ты видишь «мужиков»? — безмятежно улыбаясь, спросил Никитин.

И тут старлей понял, какую ошибку он совершил.

— Да что вы, ребята, — глаза Смирнова испуганно блестели.

— Ребята у мамки сиську сосут, — мгновенно последовал ответ.

— Ну… вы… я не хотел никого обидеть… — старлей растерялся окончательно.

— А ты уже обидел, — Никитин стоял к Смирнову почти вплотную, и тот не видел, как заключенный доставал из кармана заточку.

— Да вы ч-ч-ч…

Короткое, резкое движение заточкой от бедра — и старший лейтенант, дико вытаращив глаза, стал судорожно хватать ртом воздух; теперь он напоминал вытащенную на лед рыбу:

–..ТО-О-О-О?..

Спустя несколько секунд мертвый старлей лежал на окровавленном полу: изо рта его вытекала темная струйка крови. Никитин аккуратно вытер заточку о полу кителя покойного, с невозмутимым видом спрятал ее в карман и, обернувшись к блатным, произнес:

— На промзоне выброшу.

— Ну что, Писарь, — похлопал его по плечу один из присутствовавших; после этого Никитин понял, что кличка эта пристала к нему навсегда.

Да, теперь он и вправду стал «писарем»: так на жаргоне называют тех, кто хорошо владеет ножом.

* * *

…Минут через пятнадцать все блатные, как один, появились на промзоне, к немалому удивлению «бугра» — бригадира. Кольщик, который одним лишь взглядом выпроводил старшину из барака, подойдя к бугру, бросил словно невзначай: