Стремясь одним прыжком достигнуть высот христианского идеала, Хайме окончательно отрывается от конкретной действительности. Угнетатели и угнетенные, палачи и жертвы уравниваются между собою в ею сознании, и ко всем ним он, в сущности, равнодушен, ибо поглощен лишь своими счетами с совестью. Нравственный максимализм совмещается в нем с нравственной ущербностью. Ему не стоит большого труда отважиться на самобичевание — не в переносном, а в прямом смысле слова. Но куда труднее проявить элементарную человечность к умирающему отцу, не отвернуться, узнав свою мать в жалкой, опустившейся женщине. Что уж говорить о той ответственности перед людьми, которую берут на себя шахтер Эсекиель Суно, индеец Лоренсо, — она и подавно не по плечу Хайме Сеоальосу.

И потому, убедившись в неосуществимости своих мечтаний, Хайме но просто сдается на милость буржуазному обществу, но и становится, можно сказать, воинствующим конформистом: «Черт подери всех униженных, всех грешников, всех покорных, всех бунтарей, всех отверженных, всех выпрошенных за борт порядком…» Индивидуализм, подспудно определив шин его бунт, теперь принимается им в качестве осознанной линии поведения. Христианские прописи улетучиваются из его памяти, уступая место ницшеанским тирадам о сильном человеке. Таким человеком и намерен сделаться Хайме. Похоронив отца, распрощавшись с Лоренсо, он возвращается в лоно мещанской семьи, с тем чтобы начать свой путь наверх.

Классическая схема «утраты иллюзий» предстает здесь в несколько неожиданном ракурсе. Под натиском суровой действительности герой «Спокойной совести» не утрачивает своего истинною «я», но, напротив, обретает его. Капитуляцию Хайме автор впоследствии назвал «актом честности, единственным, как ни парадоксально, полностью честным поступком, который он совершает в романе. Единственным случаем, когда он честен сам с собой».