— Которые, насколько я понимаю, предлагаешь ты? И сколько же им? Лет пятьдесят? Или ты заказал вырезать их?

Сарказм Аргайла выглядел, пожалуй, несколько преувеличенным, но он считал его вполне оправданным, ведь ди Соуза был если не самым азартным, то уж постоянным игроком на рынке древнеримского искусства. Он нравился людям, хотя, следует признать, его манера выставлять себя аристократом самых что ни на есть голубых кровей порой вызывала раздражение; некоторые считали его витиевато барочную галантность по отношению к женщинам (чем богаче объект, тем пышнее распускал он перья) неуместной. Но в целом, если привыкнуть к его стилю, к напускному акценту и бесхитростной привычке углубляться в безнадежные поиски кошелька всякий раз, когда подают счет, компаньоном он был вполне приятным. Если вы были согласны принимать его таким, каков он есть.

Единственный, пожалуй, минус: ди Соуза никогда не упускал случая заработать, даже когда наивный и неопытный Аргайл впервые оказался в поле его зрения. Нет, ничего серьезного; так, небольшая история с этрусской статуэткой из бронзы (отлитой в пятом веке до н. э.), и ему понадобилось несколько недель, чтобы уговорить Аргайла купить ее. Простить такое трудно. Ди Соуза забрал статуэтку назад — таких скидок для настоящих клиентов он никогда не делал. Мало того, он еще извинился и пригласил Аргайла на ужин, чтобы загладить вину, но тот до сих пор вспоминал эту историю с неудовольствием. Правда, и в тот раз ди Соуза, как всегда, забыл кошелек дома.

Отсюда и проистекал скептицизм Аргайла, и ди Соузе очень хотелось, чтобы возникшее между ними недоразумение было забыто навсегда.

— Одно дело продавать вещи тебе, — весело заметил он, — и совсем другое старине Морзби. Лет двадцать пытался до него добраться. И вот теперь, когда наконец добрался, боюсь терять. Все вещи, которые я ему послал, подлинные. И как-то не хотелось бы, чтобы ты посеял смуту и недоверие в душе этого замечательного человека и подверг бы сомнению мою честность. Особенно учитывая одолжение, которое я тебе сделал.