Ко мне подошел один пожилой раненый и спросил:

- Что с тобой, сестренка? Похоронку, что ли, получила?

- Нет.

- Чего же тогда плачешь?

- Связного у него убило.

- Какого связного и у кого, сестренка? - Не понял поначалу раненый, а потом добавил: - Разве обо всех нас наплачешься? Слез не хватит, милая. А ну-ка, подними голову да улыбнись. Вот так. Умница. - Он погладил меня по голове тяжелой шершавой рукой и отошел.

А я смотрела ему вслед - сутулому, опирающемуся на палку, в сером коротком не по росту халате - и утирала слезы, тронутая его вниманием.

Вообще пожилые относились к нам, девчонкам, как-то по-особенному трогательно, жалея нас, как своих дочерей, а часто и звали так - дочка, доченька...

Ранбольные... Так мы называли наших подопечных. Вначале мы звали их просто больными, как принято в больницах, но они запротестовали - мы не больные, мы раненые, мы не просто какую болезнь подхватили, а кровь на фронте пролили за Родину, совсем это другое дело. Вот и получилось такое нелепое слово ранбольной. Но так мы называли только что прибывших, пока не знали их имен и фамилий, а потом звали их, конечно, по именам, реже по фамилиям, а еще реже по именам-отчествам, потому что большинство было наших одногодков - Вась, Петь, Андрюш, Сашек и так далее.

Итак, я утерла слезы, встряхнулась и направилась по палатам делать свои обычные дела. Теперь-то они стали обычными, а в первые дни... Бог ты мой, как все было трудно, потому что не умели мы ничего. Я уж не говорю о перевязках, об уколах, внутривенных вливаниях.