Ревенко был хмур, слегка прихрамывая (ранение на фронте), прохаживался по своему крошечному кабинету. Я доложил о прибытии и застыл у дверей.

Павел Григорьевич остановился и, пожав плечами, сказал:

— Не ожидал от тебя, не ожидал. Хороший курсант, спортсмен, чемпион… Ладно, я тебя не накажу, если скажешь, с кем играешь в преферанс на чердаке.

Я был настолько поражён, что, наверное, с минуту молчал, потом брякнул:

— Преферанс на чердаке? Товарищ подполковник, да я карточных мастей не знаю, а тут такое…

Паша густо покраснел и тихо, переходя на шепот, произнёс:

— Пять суток с содержанием на гарнизонной гауптвахте. За враньё и укрывательство подельников.

Откуда мне было знать, что Ревенко страстный преферансист, и заявление о том, что я, девятнадцатилетний болван, не знаю карточных мастей, он принял за издевательство.

У меня, как при нокдауне, поплыла стена с картой Советского Союза.

— Разрешите идти?

— Иди. И не забудь пройти медкомиссию.

В коридоре меня захлестнула обида, даже скулы свело. Игорь Кравченко, стоящий дневальным по роте, глянув на меня, спросил:

— Что с тобой? На тебе лица нет.

— Пятерик схватил… с содержанием.

— За что?

— За преферанс. На чердаке я, видите ли, играю. С подельниками.

— Да ты же в карты ни бум-бум.

— Начальству виднее.

— Не переживай, Томас Манн сказал: «Чтобы стать писателем, надо обжиться в каком-нибудь исправительном заведении».

Сам Игорь, уже не помню за что, на первом курсе отсидел пятерик на губе, что на Садовой улице. И как следствие — цикл любовной лирики!

Весть о том, что Паша упёк меня на пять суток, мгновенно облетела роты. Ко мне подходили, жали руку, поздравляли с боевым крещением. Филипцев, частый посетитель исправительного заведения, дал мне подробную инструкцию, как вести себя в камере, как представиться сидельцам, как закосить температуру и перебраться в лазарет.