- Два богатыря, - сказал Светлов, узнав об этом, незримом для них, буквальном соседстве.

В последние дни в минуты затемнения после уколов возникала эта тема:

- Мне надо встать, но у меня перебиты ноги...

И голос его звучит до сих пор:

- Помогите мне отсюда уехать!

И снова:

- Помогите мне эвакуироваться отсюда. Мне надо отсюда уехать, а то я могу умереть здесь.

И лежит, вжимаясь богатырски несчастным телом в эту кровать, упираясь ногами в решетку, раскинув длинные, ставшие такими худыми руки. И хочет вырваться из заколдованного круга, в который он неизвестно почему, в награду за свою жизнь, попал.

И спрашивает меня:

- Вы можете помочь мне собраться? Вы можете помочь мне уехать?

В день смерти:

- Ужасно, что я проснулся...

- Но вы сейчас заснете опять.

- Кончился билет, я не смогу больше ехать.

И я говорю такую глупость: "Ничего, мы купим еще один билет..." Такую дикость говорю. А он ведь понимает все - по глазам, словам, голосу. Но секунду успокоения приносят мои слова - одну маленькую секунду, а их осталось считанное число.

- Вы хотите поехать в Волгоград? - вдруг неожиданно и четко спрашивает он.

- С вами, конечно, - громко отвечаю я, сжавшись в комок от напряжения.

Так в последние часы своего последнего дня он сказал - Волгоград. Именно Волгоград!

И я вспомнила, как приехала к нему с версткой рассказа "Дорога" в квартиру на Беговой. И он так искренне обрадовался верстке: казалось, был просто счастлив. И сказал приблизительно так: для него верстка, как для Робинзона асфальт. Или, может быть, чуть по-другому: что смотрит на нее, верстку, как Робинзон - на асфальт.

А потом сказал, улыбаясь:

- Как вам нравится, что у Сталина осталось только два защитника?

- Кто же это? - спросила я.